Рассказ. Перевод Инны Принцевой.
Псы заливисто залаяли. Две лохматые собаки-волкодавы Костук и Арзылан издалека почуяли приближавшегося к аалу человека. Настороженный лай верных и любимых собак на время отвлек внимание маленькой Чечек, игравшей в «сайзанак» — игрушечную юрту — рядом с отцом, строгавшим в тени жерди для юрты. И в тени было душно; тяжелый, знойный воздух будто замер; не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка. Чечек посмотрела на отца. Внимательный и прямой взгляд говорил о его решительности и немногословности. Он был плечист и хорошо сложен. Может, поэтому он напоминал ей стоящий вдалеке крепкий, неприступный утес. В юрте мать трепала сухожилия, прислушиваясь к полуденному сну братишки Кунгаа, что на два годика был младше Чечек: малыш безмятежно спал на деревянной кровати, мирно посапывая носиком. Мать изредка оборачивалась, останавливая на время свой постоянно чем-то озабоченный, внимательный взгляд на спящем сыне, прищуривая и без того узкие глаза. Через простенькое платье угадывался ее все еще гибкий стан, хотя на висках уже кое-где проглядывала седина, и открытый лоб ее был исчерчен тонкими складками-паутинками.
Лай собак нарушил сонную тишину. Мать всполошилась. «Цыть отсюда!» — послышался ее громкий голос, отгонявший собак. Кто-то вместе с матерью зашел в юрту. По голосу Чечек узнала тетю с Большого Луга. Вскоре оттуда послышался глухой стук медного чайника; за чашкой чая разговорились мать и ее младшая родная сестра, порой напоминавшая Чечек рогатого и кусачего жука-оленя.
— Иди-ка сюда! — мягко позвала мать из юрты. Чечек сразу догадалась: звала отца. Такое ласковое обращение относилось только к нему.
Нижний войлок юрты был приподнят из-за жары; голоса в юрте слышались отчетливо. До Чечек доносились обрывки фраз разговаривавших:
– ...да тут же недалеко, зять, ... я за руку уведу его к себе.., — умоляла тетя.
Чечек невольно прислушалась к голосам.
– Ну, сколько будем тебя мучить, сестра. Как гадал нам шаман Узун-Хам на сорока одном камне, прошло уже два месяца. Пусть будет по-твоему, я разбужу мальчика, — участливо заговорила мать.
– Проснись, сынок! — будила она его, а он бурча протирал глазки, не в силах спросонок разлепить их. Чечек очень обрадовалась пробуждению брата; без него ей было тоскливо одной играть в постройки-сайзанак, как ее насторожили будто кипятком обдавшие слова тети «...я за руку уведу его к себе», и ей стало душно не столько от непомерной жары, а от смутного предчувствия, что тетя принесла с собой какую-то неясную ей беду. Чечек сразу потеряла всякий интерес к сайзанак. Мысли теперь были заняты не тем. Слышно было, как в юрте пили чай и кормили Кунгаа, всячески уговаривая его. Смысл слов и обрывки фраз, долетавших до нее, доходили не полностью до ее детского сознания. Мать, нараспев, своим мягким, вкрадчивым голосом позвала ее:
– Оо-ой, дочка Чечек! Отец идет за водой, возьми-ка свое берестяное ведерко!
Она охотно взяла из рук отца свое ведерко. Чечек подошла с наполненным уже водой ведерком к юрте. На тропе, ведущей к Большому Лугу, маячили две фигуры. Чечек от неожиданности отпрянула назад и встала, как вкопанная: тетя, как волк, взваливший к себе в добычу на спину ягненка, трусцой бежала по конной тропе с ее братом Кунгаа на закорках. Хрупкий, малюсенький, беспомощный человечек в стоптанной обуви и синей рубашонке... это же ее брат! «Кунгаа! Братик мой!»— не помня себя закричала Чечек. Отшвырнув в сторону ведерко с водой, она с плачем помчалась, что было силы к нему, к единственному любимому братику сквозь кустики чия, не замечая впившихся в ее босые ступни колючек. Ее не остановил даже окрик отца. Поднимая раскаленную пыль, обжигавшую ступни, Чечек подбежала к беспомощно оглядывавшемуся братику, схватила его за ручонку и заплакала:
– Братик! Брат мой! Никому я тебя не отдам! Добродушно-хитрые глазки тети недоумевающе забегали. Она, вздрогнув, на время отпустила Кунгаа на землю. «Я твоего брата Кунгаа забираю всего лишь на два-три дня, Чечээк!»— услышала она впервые из уст своей тети слова, произнесенные ею так мягко.
– Братик мой! Братишка мой, пойдем домой! — слезы ручьем текли по упругим розовым щечкам Чечек. Схватив за руку Кунгаа, наивно моргавшего невинными детскими глазками, она отступила всего лишь шага три назад, как подбежала запыхавшаяся мать. Такое суровое выражение на ее лице она видела впервые.
– Отпусти брата! Кому я сказала! — и, увидев решительно настроенную дочь, она уже мягче произнесла:
– Доченька моя Чечек! Брат твой у тети не пробудет долго, вот увидишь, дочь моя. Тетя сошьет Кунгаа новую обувь, посмотри, эта у него совсем стопталась. Отпусти брата, дочь моя,— стала ласково уговаривать ее. Чечек, все еще всхлипывая и разглядывая свои покрывшиеся пылью ноги, еще крепче сжала узенькое запястье брата. Какое-то смутное предчувствие овладело ею. Ей казалось, что если она сейчас раскроет ладошку, то больше уже никогда не будет играть с ним в «сайзанак», что брат Кунгаа, не сходивший с ее рук, уже больше не будет спать вместе с ней на войлочном ковре. Ни уговоры так внезапно смягчившейся тети:
– Я сошью твоему брату красивую одежку и обувь, дочь моя, Чечек, — ни ласковые упрашивания матери:
– Дочь моя, отпусти брата, ну отпусти, — не возымели на нее действия. Вдруг мать набросилась на Чечек со словами:
– Ах ты, упрямица, рожденная в год Тигра! Сейчас узнаешь, как не слушаться старших! А ну отпусти брата!– и, схватив ее одной рукой за предплечье, другой стала шлепать по попке. Было не больно, но нестерпимо обидно, что впервые за пять лет ее жизни мать поступила с ней так. Когда Чечек выпустила из рук Кунгаа, мать с облегчением заговорила:
– Быстрее уходите! Я задержу эту упрямицу.
Кунгаа, перешедший на руки тети, громко заплакал, будто он мог спасти этим ревом свою сестру от гнева матери. А тетя вприпрыжку помчалась за кусты караганника. Чечек, словно стригунок, попавший в аркан, вырывалась из крепких рук матери, брыкаясь и падая; слезы душили ее, размазываясь на щеках от поднимавшейся пыли. Какое-то время мать всматривалась за караганник и, убедившись, что сестра с Кунгаа достаточно отдалились, стала ласково уговаривать ее:
– Не надо так плакать, доченька. Устанешь. Вот увидишь, брат твой через два-три дня вернется. А в это время ты будешь спать со мной. Вернемся в юрту и дошьем твою куклу, дочка.
Слова матери понемногу успокоили Чечек. Изредка всхлипывая, она подумала о том, что аал-то тети недалеко, в случае чего можно и самой сбегать туда по этой конной тропе. Он и выведет ее прямо к аалу тети. А, вспомнив о недошитой кукле, она, наконец, успокоилась.
В тот вечер Чечек, как намаявшегося за день козленка, рано потянуло ко сну. Родители, решив, что она уже спит, тихо говорили меж собой, но некоторые слова отца и матери донеслись до ее затуманенного сознания: «...как бы маленькое дитя не заболело от тоски...», «...моя сестра хорошо обращается с детьми, ...все уладится, шаман Узун-Хам зря не скажет. После двух умерших младенцев у сестры и зятя наш мальчик Кунгаа, став их приемным сыном, отведет от них все беды и несчастья. У них снова появятся дети... Это его слова».
Наутро Чечек, проснувшись, остро почувствовала, как ей не хватает брата. Без него их юрта казалась опустевшей, осиротевшей. Она откинула ногами козье одеяло и, подперев руками пухлые щечки, задумалась. Как хорошо было ей с братом. Он уже спозаранку начинал ласкаться к родителям, и в юрте становилось шумно, как бывает в лесу в ясное утро. Чечек внезапно осенила мысль: она же умеет считать до пяти на своих пальчиках, равным ее пяти годам. Так значит, как отец научил ее играть на пальцах в «Арбай-Хоор» — «Каление ячменя» — согнула большой палец — брат пробыл один день и со словами «вот эти пальцы согнутся, и он придет» легко соскользнула с кровати и как бабочка выпорхнула из юрты. В то утро еда для Чечек показалась ей совсем безвкусной: просо, сваренное в молоке, раньше так любимое, мягкий сыр, приготовленный милыми бабушкой и дедушкой, лакомство из толченого ячменя со сливками, приготовленное невесткой в третьей юрте. Чечек, часто всматриваясь в сторону Большого Луга на мысе черной горы, молча отгоняла телят на луг, присматривала за телятами и ягнятами, но выполняла поручения матери без прежней прыти. Чтобы отвлечься хоть немножко, поиграла с детьми с Холма, но и это не помогло. Ее старшие братья-погодки на волах пасли скот, ловили голыми руками рыбу из протоки и не удосуживались считать сестренку Чечек за товарища. Ей так не хватало трехлетнего брата Кунгаа, ставшего ее неразлучным другом. При виде его иногда она не могла сдержаться и от умиления, не стерпев, то и дело могла укусить его то ли за щечку, то ли за голые пяточки. А тот очень забавно жаловался матери, картавя и шепелявя: «Мама, смотли, шештла меня укушила!» В таких случаях Чечек так просто не сдавалась, она всегда находила какую-нибудь отговорку и с хитринкой в глазах отвечала: «Мама, я просто хотела поцеловать его в щечку, а зубы мои нечаянно и задели!» Особенно его маленькие голые розовые пятки для нее были нечто. Эти ножки притянули ее еще в самый первый раз, когда она увидела их. И сейчас перед ее глазами были эти маленькие ножки, обернутые в мягкий козий пух, вдруг зашевелившиеся в колыбели в тот памятный день, когда мать пеленала Кунгаа. С тех пор эти розовые пяточки Чечек полюбила до беспамятства и про себя называла их не просто ножками, а маленькими ноженьками. От их вида ей становилось щекотно внутри: они были настолько крохотны, что Чечек даже засовывала один из них в рот. С тех пор она то и дело была занята ноженьками Кунгаа: то она греет их, то щекочет их, то засунет в рот, то целует.
Назавтра согнулся указательный палец, потом — средний. В то утро Чечек проснулась в бодром настроении и, смочив свои светлые волосы, напоминавшие выцветший сорняк, старательно загладила их. Она с аппетитом съела сваренное на молоке жареное просо, приготовленное матерью, ставшей очень внимательной к ней после ухода брата Кунгаа. Она залпом выпила пиалу кипяченого молока у бабушки и дедушки, вылизала все тарелочки сепаратора, на котором сбивали сливки у невестки, обращавшейся с ней как с подружкой. Мелкие работы по хозяйству в трех юртах, что были ей под силу, Чечек выполнила, носясь вприпрыжку. Время от времени она всматривалась в сторону Большого Луга. До обеда, когда отара овец еще не возвратилась с пастбища, она была в хорошем расположении духа, после полудня же притихла и присмирела. Вечером, когда уже пригнали весь скот в загон, она подошла к матери, доившей корову, и грустным голосом спросила:
– Три дня прошло, мама, а почему брат Кунгаа не вернулся? Мать, занятая работой, встрепенулась. А чтобы скрыть свое волнение от дочери, стала поправлять одной рукой сбившиеся на лоб волосы. Обласкав ее нежным взглядом, после которого так и хотелось прыгнуть ей на шею, своими мягкими, как соски вымени, пальцами погладив Чечек по голове, ответила как можно нежнее:
– А, наверное, еще не дошили одежду твоему брату Кунгаа, доченька. Через несколько дней туда съездим.
Прошел еще один день — согнут безымянный палец, настал следующий день — согнут уже мизинец. Ни слуху ни духу о Кунгаа. Чечек, скорее по привычке, но безо прежнего усердия, выполнила свои обязанности по хозяйству и пристально стала всматриваться в сторону юрт на Холме. Но не было видно копошившихся, как муравьи, рядом со своими юртами детей – видимо, они еще не проснулись. Тогда она подбежала к бабушке, кипятившей молоко.
– Бабушка!– она обняла ее за хрупкие плечи: — «Приемный» — что это значит?
Бабушка, не вынимая изо рта свою длинную таволговую трубку, стала объяснять еле слышным голосом:
– А, это когда взрослые отдают своего ребенка родственникам на воспитание, дочка. Такой малыш становится приемышем. Поэтому у него и родные родители, и приемные родители...
– Ок!— вдруг она вздрогнула испуганно и осеклась. — Халак-халак! Не то я совсем ляпнула... — пробормотала она про себя и стала что-то искать на ковре из войлока. — Беги, играй, дочка. Дети соседнего аала проснулись вроде бы.
Вскоре дети с аала с Холма «прискакали» на конях-прутиках. Чечек выпросила у отца прутик из заготовок под жердь, зажала его между ног и позвала их: «Давайте побежим наперегонки!»— и по пыльной конной тропе они «поскакали» между кустами чия и караганника. Неожиданно к ней пришла в голову одна мысль. «Ребята, давайте до Большого Луга поскачем! Осталось совсем немного!» — предложила Чечек, а те, разгоряченные «скачкой», только молча кивнули головами.
Из-за густых зарослей караганника показались юрты Большого Луга. Там залаяли собаки, послышались взрослые и детские голоса. Она стала внимательно наблюдать за игравшими детьми. Вскоре от них отделились два мальчика и наперегонки помчались к ним. Чечек замахала загоревшими руками и чуть-чуть охрипшим голосом позвала: «Кунгаа! Кунгаа! Братик!» Босоногий малышок в новых штанах и рубашке, бежавший позади, подозрительно остановился и раскрыл рот от неожиданности. Он некоторое время стоял, смущаясь, а потом бросился в объятия Чечек со словами: «Сестла! Сестла!» Чечек крепко обняла подбежавшего брата и глубоко вдохнула запах его волос. Она присела на корточки, внимательно всмотрелась в лицо брата, которого не видела вот уже несколько дней и, как бы стараясь запомнить все черты его лица, заботливо, совсем как мать, спросила: «Домой хочешь, братишка?» В новой одежде, с чисто умытым лицом, поразительно похожим на черты лица матери, только в отличие от него с грустными глазами, он молча кивнул своим вихрастым чубиком.
– В чужом аале не голодаешь, брат? С кем спишь? Тетя тебя не ругает? Давай, удерем домой! — градом сыпала вопросы Чечек, не отводя своих больших глаз от любимого брата. А у того пухлые губки обиженно вытянулись, и он, ласкаясь к сестре, стал ей жаловаться. За три года жизни она стала ему самым близким другом.
– Тетя удайала меня по попке много йаз. Скажала, что не отпуштит домой...
– Уу, скоты!— совсем по-отцовски вырвалось у Чечек, бывало, так ругался он, когда здорово серчал на кого-то.— Брата моего обижают! Через день-два мы с мамой приедем и заберем тебя отсюда навсегда, братик мой. А теперь давайте играть вместе!
Как бабочки, запорхали они по шелковистому мягкому ковру луга.
Через некоторое время из крайней юрты показалась тетя и вкрадчивым голосом позвала: «Кунгаа, сынок! Пора домой!»
Чечек присела, наклонила голову и, отвернувшись, громко прошептала: «Беги, брат, завтра тоже приду. Будем также вместе играть». Кунгаа, постояв в нерешительности, искоса поглядывая в сторону юрты, сначала нехотя поплелся, а потом, видно, вспомнив слова сестры, как козленок, поскакал вприпрыжку.
В тот день Чечек словно подменили: веселая, послушная, все поручения взрослых выполняла с полуслова; мать не могла нарадоваться ею. Назавтра Чечек снова оседлала прутик-коня, позвала вчерашних друзей и тайком от тети вдоволь наигралась с братом на Большом Лугу. Три дня, незаметно для взрослых, она играла с братом. На четвертый день, проснувшись утром, она услышала, как родители с тревогой в голосе переговаривались между собой: «А болезнь-то очень заразная. В прошлом году, в год Обезьяны, в трудный год, бушевала эта болезнь — это понятно. А сейчас, в год Курицы, почему дети снова болеют корью? Мы же не смогли спасти сестренку-погодка от этой коварной болезни. Нельзя спускать глаз с Чечек. Говорят, что только приглашенные из Союза русские врачи могут вылечить эту болезнь...»
– Дочка, Чечек, слушай! С сегодняшнего дня не надо никуда отлучаться от аала, дочка. Нельзя играть даже с детьми с Холма. Ни с чьими детьми не играй. Бушует болезнь корь. Прошлой зимой мы тебя еле выходили от этой страшной болезни. Помнишь? Мы все никак не могли уговорить тебя выпить свежей козьей крови. Ты очень упрямая. Хорошо, что шаман Узун-Хам тебя вылечил своим, только ему известным способом. Вот тогда только высыпала вся сыпь наружу! — с тревогой в голосе проговорила мать.
Чечек целый день всматривалась в сторону Большого Луга. Детей с Холма тоже не было видно. Она хотела, было, даже одна убежать к брату, но родители были постоянно рядом, никуда не отлучались с аала. Тяжко было на душе девочки: казалось, будто похожий на маленького, юркого мышонка, снующего под вьюком в юрте, братик Кунгаа целый день так и прождал ее. Он скорей всего украдкой проплакал целый день. При такой мысли Чечек становилось невыносимо на душе, и, чтобы отвлечься, она даже немножко поиграла в сайзанак.
Следующий день тоже прошел без улыбки на ее красивом личике. Дети с Холма не отлучались от своего аала. Чечек, набравшись храбрости, собралась, было, отправиться одна на Большой Луг, но бабушка, невестка и мать целый день стегали войлок на зеленой травке около юрты. Все мысли ее были только о брате. Ей казалось, будто без нее он, вырвавшись из цепких рук тети, убегал и парил над землей по всему Большому Лугу.
На другое утро, только пробудившись и даже не высовывая голову из-под одеяла, она услышала далекий, точно сдавленный голос. За всю свою короткую жизнь она никогда не слышала такого печального, даже страшного голоса. Бессмысленные обрывки вскоре превратились в слова. Они, как завывание ветра в трубе, выходили не откуда-то, а из груди ее матери.
— Аа, халак-халак! Что за горькая доля у меня! Халак-халак, младенец мой! Что за судьба у меня! Что за судьба!.. Чечек очень осторожно высунула голову из-под одеяла. «Дочка проснулась. Перестань!»— прошептал отец. Он быстро отвел свои повлажневшие глаза от взгляда Чечек. Она посмотрела на мать. Ее было не узнать: волосы с редкой проседью напоминали растрепавшуюся на ветру солому, а добрые глаза на лице с появившимися вокруг синими кругами были полны слез. Они, как крупные капли дождя, катились по лицу матери. Ее стройный, как тополь стан согнулся, напоминал теперь старое дерево на берегу. Краем глаз заметив, что дочь уже проснулась, они вытерла рукавом слезы и замолчала, но из ее груди продолжал идти стон.
( продолжение следует)
