Ноженьки

Рассказ. Окончание.

- Что случилось, мама? — испуганно спросила она.

- Подойди, дочка, подойди! — обняла ее мать, ласково прижимая ее к своей груди. Она вспомнила, что так мать не ласкала ее с тех пор, как родился ее брат Кунгаа. Она поддалась ласке: тоненькими ручками обвив шею матери, с наслаждением стала вдыхать молочный запах ее тела. Все тело мамы горело, а ее слезы, капавшие ей на шею, были так горячи. В голосе отца послышалось
недовольство, и мать отпустила ее. Чечек вышла из юрты. Небо было хмурым, как и лицо отца. Костук и Арзылан почему-то, скуля, ходили взад и вперед. Недоенные коровы мычали и рвались к телятам в коровнике. Бабушка и дедушка, невестка с братом и незнакомые взрослые с Холма молча шли к их юрте. Никто не проронил ни слова. Взгляды у всех были потуплены. У коновязи стояли три лошади. Вокруг все было также, ничто не изменилось, но Чечек внутренним своим чутьем поняла, что над ними витает какой-то невидимый черный вихрь.

Она перешагнула порог юрты, и гомон взрослых приумолк. Мать подала ее любимое просо на молоке и ласково сказала:

- Ты с бабушкой побудь, ладно, дочка. Мы там,., мы съездим в один соседний аал. Вечером вернемся, дочка.

- Мама, ты же обещала меня взять с собой, когда поедешь на Большой Луг. Возьми меня с собой, мама, — стала проситься Чечек.

- На Большой Луг мы поедем вместе через несколько дней. А бабушку одну оставлять нельзя, дочка. Побудь с ней, ты же у нас молодчина.

Действительно, бабушка останется одна, подумала Чечек и послушно кивнула головой. Мрак печали покрывал лица родителей, и она больше не стала их расспрашивать ни о чем.

Все было очень странным для Чечек: у взрослых почему-то были угрюмые лица.; они расселись по лошадям и по знакомой тропе двинулись в сторону Большого Луга. Костук и Арзылан тоже увязались за ними вслед и вскоре исчезли из виду. Она не смогла отозвать их обратно.

Чечек с бабушкой остались вдвоем в юрте. Бабушка попросила ее запереть двери двух юрт щепочками, чтобы было понятно путникам или кому-другому, что жилище без хозяев. Выполнив поручение бабушки, Чечек вернулась в юрту и, увидев сундук, вспомнила о недо­шитой кукле. У куклы пока не было ни глаз, ни носа, ни косички. Забирая свое рукоделие, она неожиданно увидела носки стеганых башмачков, видневшихся из-под наваленных вещей. Один из матерчатых башмачков был продырявлен напротив большого пальца — их совсем недавно носил на своих ноженьках ее брат Кунгаа. Чечек засунула руку в стоптанный башмачок. Ей казалось, будто бы там сохранилось тепло ножки брата. Как она до беспамятства любила эти ноженьки! Часто мяла их в своих ладошках, бывало, засунет их в рот или щекочет за пятки, играя в «арбай-хоор». От этих воспоминаний перед ее глазами возникла картина: будто брат Кунгаа стоял у юрты без одежды, продрогший до мозга костей. Она увидела совсем как наяву пухлые щечки брата, его дрожащие полные губки, которые от холода не могли произнести ни звука. Жалобный взгляд брата словно просил Чечек о чем-то. Ее будто ударило молнией. Она невольно вскрикнула: отбросив куклу на пол и засунув башмачки под мышку, заперла дверь юрты на щепку и не помня себя, стремглав помчалась, поднимая пыль, по знакомой конной тропе.

Чечек была наслышана об обитавшей здесь нечистой силе, так называемых красноглазых, забиравших малень­ких заблудших детей, но вспомнив о продрогшем брате, убыстряла свой бег, громко плакала, чтобы плачем запугать всяких чертей и красноглазых. Она не замечала ни вонзавшихся в ее босые ступни колючек, ни караганника, то и дело цеплявшегося за ее легкое старое платьице. Вскоре густые заросли остались позади, и показался Большой Луг.

Она остановилась, сдержала свой плач. У юрт было многолюдно, но тихо, а коней на привязи больше, чем ее пальцев на руках. На костре некоторые готовили пищу. Послышался плач. Почему-то детей совсем не было видно, видимо, поэтому брат Кунгаа не показывался. Из труб других юрт шел дым, а на тетиной юрте не было даже трубы. Люди беспрестанно заходили и выходили именно из той юрты. Чечек не могла понять причину такой суматохи и некоторое время, сидя на корточках за караганниками, присматривалась к происходящему вокруг. Из тетиной юрты вышла мать, поддерживаемая кем-то. Услышав истошный, рыдающий голос матери, от которого дыбом вставали волосы на голове, Чечек тоже чуть было не заревела, но, вспомнив о том, что мать ее оставила с бабушкой сторожить аал, вовремя сдержалась. Она решила узнать, что же происходит в той юрте. Зажав башмачки под мышкой, Чечек незаметно стала подкра­дываться к каратанику рядом с юртой. Здесь же лежали Костук и Арзылан рядом с лошадьми, привязанными к тальнику. Черный, как сажа , и желто-палевый — два живых войлока узнали свою маленькую хозяйку и, виляя хвостами, стали ласково жаться к ней. Она погладила их по крупным головам и, скомандовав: «Лежать! Ждите меня!»— приблизилась к стенке юрты, покрытой новым войлоком. Внутри чуть слышны были приглушенные голоса. Чечек, озираясь по сторонам, убедилась, что поблизости никого нет и, подбежав на цыпочках, дернула за ручку юрты и, как мышка, шмыгнула в нее.

В юрте было сумрачно. На почетном месте сидели два старика с козлиными бородками и тихо разговаривали меж собой. Какая-то пожилая женщина, стоя к ней спиной, копошилась в посудном шкафу. Железную печку из юрты вынесли, на ее месте осталась только кучка золы. Не было и деревянной кровати, на противоположной ей стороне на поперечной жерди почему-то была развешена ширма из кошмы. Когда глаза привыкли к темноте, она внимательно всмотрелась и не обнаружила здесь своего брата. Ей подумалось, что он играет с другими детьми в соседних юртах. Седоволосая женщина стала обора­чиваться. Чечек быстро юркнула за кошму и, решив перейти на другой конец ширмы, согнувшись, ступила несколько шагов. Ее босые ноги сперва задели войлок, а

потом наткнулись на что-то твердое. Заглянула под ноги: какой-то сверток, Чечек, осторожно пройдя по краю, присела на колено, опустив руку для опоры. Ее маленькая ладошка коснулась до чего-то холодного и круглого. Она тут же вспомнила, что такими же холодными были ножки брата весной, когда он увязался за ней. Чечек быстро отдернула руку, и край войлочного покрывала приоткрылся. Бросив туда взгляд, она обмерла — это была голова малыша! Чечек хотела было крикнуть, что есть силы, но голос пропал. Не поверив своим глазам, снова пристально всмотрелась: почему-то лицо малыша было похожим на лицо ее брата Кунгаа, правда, носик у того был заостренным. В ее глазах оживились видения в юрте, когда она представила брата продрогшим, замер­зшим и таким беспомощным, что на время забыла, что такое страх. Это же ее брат Кунгаа! Он, замерзший и продрогший, лежит так уже давно, а они почему-то вынесли железную печку. Где мать? Где тетя? Куда они смотрят? Мысли в голове роились, как мальки в протоке. Чтобы помочь брату, она отбросила войлочное покрывало. Брат лежал совсем голый! Где сшитая тетей новая одежда? Почему они ее сняли? Она дрожащими маленькими ручками прикоснулась к полным щечкам брата — холодные, как лед! Чечек только сейчас заметила, что глаза его были закрыты. Она, задыхаясь, провела ладонями от плеча, груди и до колен брата — все тело было холодным, как ледышка.

— Брат Кунгаа! Проснись! Почему ты заснул? — произнесла она тихим, дрожащим голосом, а потом постаралась приподнять застывшую головку брата. Он, как неживая кукла, молчал. И только тогда Чечек вспомнила о страшных рассказах родителей, сверстников о нечистой силе, чертях и красноглазых; ей показалось, что будто бы все они вторглись в юрту, завертелись и окружили ее со всех сторон, оскалив страшные свои зубы. Она невольно попросила помощи у молчаливого брата:

- Брат Кунгаа! Что с тобой? Проснись, брат! — пронзительно закричав на всю юрту, она упала на брата,

Сидевшие в юрте, сначала растерялись, потом завопили: —Кто? Что случилось? Откуда взялась эта маленькая девочка? Нечистая сила это или знамение!

— Да это же девочка с того аала! Бедняжка! Где же ее мать?

Седоволосая женщина выбежала из юрты и запричитала; поднялся шум, прибежала толпа людей. Старики отбросили матерчатую ширму и вместе с прибежавшей матерью увидели, как Чечек, крепко обняв брата, беззвучно рыдала на его теле. Мать со словами:

- Дочка! Дочка! — схватила Чечек, у которой глаза уже закатились, виднелись только белки глаз, а тело было почти бездыханное.

- Она в обмороке! Скорей воды! Воды! — истошно закричала мать.

Чечек раскрыла глаза и первым делом увидела жерди юрты. Не поднимая головы, осмотрелась — ее юрта. Постаралась вспомнить, когда уснула, где, что случилось. Она напряглась и откуда-то издалека, словно из-под облаков, выплыл образ нагого брата. А где брат Кунгаа? Где он? Она приподнялась и оглядела юрту — мать варила чай.

- Мама! — позвала она слабым голоском. — А где брат? Где он? Куда он ушел? Разве он не вернулся с нами с Большого Луга?

- Ты теперь взрослая, дочка моя. Твой брат Кунгаа никогда не вернется ни к нам, ни к твоей тете. Он... ушел далеко-далеко... Он... больше никогда не придет... — и из глаз матери покатились похожие на утреннюю росу крупные слезы. Она отвела свой взгляд от дочери и зашмыгала носом. Все это Чечек восприняла по-своему:

- Тогда мой брат, как овца, которую зарезали, это самое... да, мама?

- Ой, нельзя так говорить, дочь моя! Халак, халак! Вот что значит быть такой несмышленной! — запричитала мать.

Она понурила голову и, не в силах более сдерживать себя, горько заплакала. Ее худые плечи содрогались от рыданий. Чечек стало очень жалко свою мать, и слезы брызнули из ее глаз.

Она не вставала с постели, пролежав так в беспамятстве несколько дней: ее тело горело жаром, словно прислоняли его к раскаленной печи. В горячем бреду говорила несвязные речи о брате, давала ему разные нежные имена. Частенько, видимо, перед ее глазами вставали ножки брата Кунгаа: они то становились малюсенькими, как кулачок новорожденного малыша, то большими, как ноги великана. Ей так хотелось потрогать их, а затем расцеловать и засунуть эти миленькие ножки в рот, но они внезапно куда-то исчезали. Тогда она начинала громко звать: «Кунгаа! Братик мой!» Как сквозь туман, в бреду вставали перед ней лица матери, отца, бабушки и слышались откуда-то издалека их слова: «...она заболела от тоски по брату».

Пока Чечек болела, их аал перекочевал в Кара-Шанчыг. Хлеб стал всходить, и потому надо было скот держать подальше. Хотя у Чечек еще кружилась голова и не прекратилась рвота, дед перевез, усадив ее впереди себя на самой смирной лошади.

Когда юрты их обосновались на Кара-Шанчыге, Чечек стала понемногу поправляться: начала смеяться и даже есть понемногу жареное и толченое просо. В одно прекрасное утро она встала и уже вышла из юрты. Чечек заметила, что жители трех юрт стали разговорчивее, слышен был даже смех. А еще интереснее то, что мычание и блеяние скота сейчас стало ей доставлять радость.

Как-то утром, взбежав на один из холмов рядом с аалом, она стала обозревать все вокруг: в синеватой дали виднелся Большой Луг. Если бежать напрямик, то, наверное, можно скоро оказаться там. Но сейчас нет там брата Кунгаа. Он в другом мире. Но если... если... и Чечек, припомнив один случай, невольно вскрикнула про себя и решила осуществить пришедшую в голову мысль.

Назавтра Чечек по просьбе матери отогнала телят на прибрежный луг. Пока телята лакомились сочной зеленой травкой, она поднялась на холм. Оттуда было видно все. Уточнив направление и убедившись, что никто не заметил ее отсутствия, она подоткнула подол своего старого платьица и босиком помчалась в сторону Большого Луга,

Неизвестно, сколько времени прошло; и вот она заметила знакомые ей до боли караганники и тонкие тальники. Чечек пошла вдоль канавы, где текла ключевая вода, струйки которой казались перепле­тенными на ее голове косичками. Вскоре в направлении подножия горы показались ровные ряды зеленой травки — это всходила пшеница. Чечек, напившись вдоволь до боли в зубах ключевой водицы, умылась в ней и стала медленно шагать вдоль канавки взад и вперед, словно ища потерянную бусинку. Вдруг ее внимание привлек суслик, и тут-то она заметила то, что искала. Перед ней были следы! Засохшие в глине следы! Передние следы — от копыт коровы, а следующие были человеческими: два-три следа потрескались посередине, а малюсенькие два следа были целы и отчетливо видны. На засохшей глине были видны не только пальцы ног, но даже поперечные линии на пятках, как на корочке сыра. Чечек на цыпочках подошла к засохшим следам, которые лежали за коровьими и приставила к ним свои обветренные, покрытые цыпками ноги — сходится! Это ее следы. Весной, перед пахотой отец с дедушкой и братьями поливали здесь землю. Чечек с братом на закорках увязалась за ними. Они весело носились здесь босиком, нарочно ступая по этой вязкой глине, любуясь углублениями, остававшимися от их следов. Так вот, теперь брата нет, а следы от его ножек остались! Чечек оглянулась вокруг и, побегав взад-вперед, отломила от тальника сухую веточку. Очень осторожно стала она им с краю выкапывать след братика Кунгаа: след отделился. С такой же предельной осторожностью она отделила и второй след. Чечек по одному клала на ладони эти засохшие следы от маленьких ножек брата и подолгу рассматривала их. Как она любила ножки, оставившие эти следы! «Как так, человек исчезает, а следы его остаются», — с удивлением подумала Чечек про себя. Она очень осторожно положила засохшие отпечатки следов в передний подол своего платьица, глубоко вздохнув, посмотрела в сторону далекого сейчас Кара-Шанчыга. На обратном пути она теперь уже больше ничего не боялась: следы братика на подоле прибавили ей какую-то неведомую силу.

В аале она терпеливо выслушала ругань родителей, бабушки и дедушки за свое долгое отсутствие. Не выдала она и правды, ее пухленькие губки сами выпалили: «Играла на берегу Хемчика, гонялась за синими бабочками и не заметила, как время пролетело».

Чечек с кучи вещей, наваленных возле юрты, нашла лоскут старой шкуры, осторожно завернула в него следы и спрятала их под ворохом вещей в юрте. Было лето, и никто теперь не укрывался шубами и тулупами, сложенными там.

Теперь игрушечные постройки-сайзанак она перенесла подальше на холм. Чечек украдкой приносила завернутые в лоскуток шкуры следы брата и ставила их рядышком. «Заходи, брат Кунгаа, в юрту!»— ласково проговаривала она и заносила следы в игрушечную юрту. «Садись, брат, на почетное место. Ты же бегал босиком, ноги твои совсем замерзли, просунь их поближе к печке! Я сейчас разожгу огонь. На, пока попей горячего чайку! Согрейся!» Через какое-то время снова продолжала: «Брат, присмотри за телятами и ягнятами!»— и, переставляя закаменевшие следы, выводила их из игрушечной юрты, направляя шажками к кустикам чия. «Где ты пропадал, брат? Что, все лето пробыл у тети на Большом Лугу? Уу- у, скоты! Ножки твои совсем обветрились. Говорили же, что сошьют тебе новые башмачки, а где они? Иди сюда, брат мой, я смажу сливками твои покрывшиеся цыпками ноженьки», — при этих словах она поглаживала глинистые следы. Для нее теперь следы брата стали самым дорогим, тайным сокровищем в этом огромном мире. Она их никому не показывала, каждый раз надежно пряча их под меховые шубы.

Как Чечек принесла следы брата, ее перестали мучать по ночам кошмарные сны; совсем по-прежнему она стала весело носиться между юртами. Родители, бабушка и дедушка, увидев, как вдруг переменилась Чечек, сошлись

малышка не заболела от тоски по брату.

И на этот раз Чечек уже по привычке стала одна играть в «сайзанак». Как только она стала выводить следы брата, «отправленные за козлятами», на нее вдруг, откуда ни возьмись, налетела саранча. Чечек от неожиданности замахала рукой, чтоб отогнать надоедливое насекомое, и в этот момент нечаянно выронила один след. Глиняный след брата выпал из ее руки, ударился о камень и на ее же глазах раскололся на три части! Чечек тут же почув­ствовала, как по спине скатилось что-то холодное; некоторое время она стояла в оцепенении. Как же так! Как она не смогла уберечь свое сокровище! Нет! Надо что-то делать. Она подняла с земли осколки и попыталась восстановить след: ничего не получилось. Лизнула языком, чтобы склеить их слюной, но осколки не склеи­вались. В ее маленькой головке черной тучей собрались мрачные мысли: а вдруг брат останется без одной ноги? Разве такое может быть? В одной руке Чечек недоуменно держала расколовшийся след, а в другой — целый. Она стремглав помчалась к своей юрте.

— Па-па! — с плачем подбежала она к отцу, латавшему в тени дерева решетку юрты. — У братика.., у Кунгаа ноги ... след раскололся, папа! Теперь у брата только один след! Ии-ии!..

Мать, занятая сушкой творога невдалеке, едва заслышав плач дочери, вскочила с места. Сидевшая рядом бабушка с неизменной длинной таволговой трубкой во рту раскрыла от неожиданности свои узкие глаза. Даже Арзылан и Костук подняли свои мохнатые головы, уже готовые противостоять любой неизвестной опасности.

— Что за след.., какой след, дочка? — спросил растерявшийся отец и выхватил из маленьких ручек дочери глиняные следы.

— Что случилось, чего испугалась наша дочка? — тут же подбежала запыхавшаяся, взволнованная мать.

Увидев в руках мужа глиняные следы, выпалила:

- Что это? Где ты их нашла, дочка?! Чечек, перестав плакать, посмотрела на мать исподлобья:

- Когда папа весной поливал пашню... я бегала там с братом Кунгаа босиком по мокрой земле... это его следы...я тайком от вас сбегала за ними, сохранила и играла с ними. Теперь Чечек еще ниже опустила голову.

Внезапно из груди матери вырвался истошный вопль:

— Халак! Халак! Следы моего младенца! Как это так! Как жесток этот мир! Моего младенца не стало, а следы его остались! Кто придумал этот проклятый обычай отдавать детей на воспитание?! Зачем я отдала бедного моего мальчика в чужие руки! Я же хранила его в своей утробе, а сейчас не смогла вместить его в своей юрте! Неужто я настолько бедна, что не смогла ему сшить одежку или не смогла бы прокормить его? Халак! Халак! Где сейчас мой ненаглядный малыш? Где наш наследничек? Где он?!

Затем послышалось бормотание растерянной, еще больше сгорбившейся, как под непомерной ношей, бабушки с трубкой в зубах:

— Чьи следы говорите?.. Оршээ, хайыракан! Прости, господи! Дитя малое — это божество, говорят.

Чечек виновато подняла глаза. Она увидела сквозь еще не просохшие слезы, как тряслись руки отца с окаменевшими следами и, как он, стиснув свои желтые, крупные зубы, стонал так, будто из его груди вот-вот должен был вырваться ураган. А из бесчисленных морщин-паутинок вокруг закрытых глаз отца просачивались не виданные дотоле скупые мужские слезы.