Тринадцатая охота

  Рассказ   

     
— Я здесь остаюсь, ребята, Линду свою буду искать.
Слова мои, видимо, прозвучали убедительно, и друзья по охоте, члены артели, молча стали натягивать подпруги своих коней, поправляя перекинутые на них переметные сумы.
При свете костра, чтобы не терять времени, я начал таскать белые, словно обглоданные кости, стволы каких-то деревьев, вынесенных летом водой на галечную косу, собирать сучья на ночь. А в это время по льду реки зацокали копыта, и всадники исчезли в ночной мгле.

Начало бесснежной зимы, ночи холодные; поэтому, убедившись, что валежин и сучьев на ночь хватит, я успокоился, сидел тихо, то и дело поправляя горящие угли длинной палкой из тальника. Не могу оторвать взгляд от красных углей и разносимого ночным ветерком в разные стороны пламени костра. Приятный жар пронизывал мои шершавые ладони, распростертые над костром, мое лицо, не мытое теплой водой неизвестно сколько дней, наслаждалось этим теплом, но из головы не выходила всего одна мысль: как это случилось, где моя охотничья собака Линда?..
Утром мы снимались с нашего Большого костра до будущего сезона, разнося эхом вокруг свои звонкие голоса и здоровый мужской смех, похожий на гул водопада речки Сай-Хонаш подо льдом. Сезон был богатый: мы израсходовали все патроны, и белок оставили там много — пусть размножаются, все равно всех белок не перестреляешь — мы отводили душу. Трое из нашей артели на конях, моя переметная сума и мой небольшой скарб у них, я — городской, безлошадный, белковал пешим. Пока мы поднимались до перевала, всадники по очереди пели хоомей — горловое пение, воспевающее на высокой ноте двумя соловьиными голосами богатый пушниной и дарами природы таежный наш край. Хоомей, берущий за душу любого, у кого есть слух, был рожден нами — охотниками, в этом спора нет.
До реки Ишкина дошли без заминки. Осенняя горная река с обеих берегов была зажата голубовато-зеленым льдом, и исхудалые уставшие кони могли споткнуться о камни и льдины на дне, а если заберег толстый, то им даже трудно будет взобраться на противоположный берег. Горная река змеилась, до устья надо было раз двадцать переходить с одного берега на другой, и потому, тяжелая доля достается собакам: разве легко им входить в студеную бурную воду, даже если у них шерсть густая, при том, когда противоположный берег покрыт голым синеватым льдом, по которому собакам нелегко карабкаться.
Собаки моих спутников были молодые, рослые и поэтому, не затрудняясь, переплывали броды. Только моя низкорослая карело-финская лайка изо всех сил боролась с бурной рекой и голым льдом. Иногда ей не удавалось вскарабкаться на толстый заберег и тогда приходилось возвращаться назад и переплывать реку через другое удобное ей место.
Один раз моя Линда, как дряхлая старушка, не смогла вскарабкаться на этот берег, я подбежал к ней и, схватив за обе лапы, помог выйти на берег. Она стряхнула холодную воду, повалялась на сухой траве и снова бесстрашно бросилась в очередной брод — в холодную, с белыми барашками волн реку. Да, если моей собаке было бы лет пять-шесть, как собакам моих друзей, низкий рост Линды не был бы ей помехой. Были времена, когда она легко, как утка, переплывала в любом месте такую реку, как Хан-Тегир, когда брод был глубиной выше стремян.
Сумерки поглотил мир, мы снова переправились. Я по привычке подсел на круп чужой лошади и потерял из виду Линду. Вскоре мокрые собаки появились среди лошадей. «А где моя Линда, парни?» «Кажется, вперед убежала», — был чей-то ответ.
Снова переправились. Моей собаки действительно не видать. С крупа белолобой лошади я звучно, по всему ущелью позвал ее. Ни звука. В душе виню своих спутников, понукавших своих лошадей, чтобы быстрей добраться до ближней юрты; если бы не они, я бы дождался своей собаки у брода. А вообще-то, по правде говоря, собака чья? Твоя или одного из них? И тут я осознал, что малюсенькую, как вывернутую наизнанку меховую рукавицу, Линду вырастил-то я, и, конечно, она моя…
Подложил сухую корягу в костер. На ярко-красные угли положил две тушки белок. И невольно усмехнулся, вспомнив клички собак наших охотников. Сейчас редко услышишь у охотничьих собак традиционные тувинские клички, как Костукпен, Черликпен. Им присваивают клички черт знает какие. Здесь сплелись женские имена с мужскими, породистые собаки с кошками-мышками. Кобеля одного нашего охотника звали Малыш — он в детстве вырос на молочной смеси для грудных детей «Малыш»; у другого была сука Рейган, названная в честь второго восшествия на престол американского президента; а у третьего — Мурка, этот щенок в младенчестве сосал кошачьи соски. У моей Линды кличка тоже не собачья, здесь пахнет скандинавским женским духом. Весь этот клубок с собачьими кличками, предположил я, из-за того, что в наш мир никто чужой не заглядывает. Что хочет душа охотника, то и делает.
Вспомнил, уже на первом броде подкралось ко мне подозрение, что мою старую Линду, если она в очередной раз не сможет выкарабкаться на лед, быстрое течение может снести под него. Эта мысль, внезапно появившись из синего пламени костра, крепко спутала меня своими растопыренными, бесчисленными руками и стала неотвязной. Моему уму было непостижимо, чтобы моя Линда просто так осталась на том берегу. Четко помню, как она четырехмесячным щенком впервые увидела воду, бесстрашно прыгнув в нее, с таким удовольствием купалась. И с тех пор, во время пушного сезона, какие только реки она не переплывала! Если она осталась на том берегу, то залаяла бы или хотя бы издала визг. Но она, вероятней всего, невзирая на преклонный возраст, бесстрашно прыгнула в воду, но не смогла вскарабкаться на толстый заберег, и ее снесло под лед! Вот почему, не сказав ни слова своим друзьям-охотникам, я остался на полпути, чтобы найти тело Линды и достойно предать ее останки земле.
Мой возраст в три раза больше возраста моей собаки — ей уже тринадцать. Если перевести на человеческий возраст, это где-то ближе к восьмидесяти годам. Все лето жалко было смотреть, как она дремала во дворе. А осенью — что за глупость пришла мне в голову взять ее в последний, тринадцатый раз на охоту! В тайге она сразу воспрянула духом: от меня далеко не убегала и не уставала, нюхом брала белок, хотя небыстрым бегом, но двух соболей загнала в кедраче. Последняя, тринадцатая охота моей Линды завершилась успешно. Но конец охоты, можно сказать, обрывается трагически. Вообще-то, можно и не сожалеть, если охотничья собака отдает душу богу в тайге, на охоте. Как у нас говорят: «Мужчина рождается в юрте, а умирает у скалы» — в смысле под открытым небом — в тайге, в степи. А охотничья собака чем не мужчина?
Палкой потревожил горящие валежины и посмотрел вверх — ночное небо утыкано мириадами звезд. Самые точные часы охотников — созвездие Плеяды, которое появляется на небосклоне с первыми холодами, — висело на востоке, чуть выше зубчатых гор. Небесный путь зиял своими бесчисленными глазницами… На скольких из них живут существа наподобие человека?.. А вообще-то, есть ли собаки на звездах? Ну, хотя бы если и не охотничьей породы, в самом худшем случае, дворняжки?..
Мои мысли возвратились на землю, к Линде. Привезли мне ее по моей настоятельной просьбе из Кузбасса, из Горной Шории. С младенчества я лелеял ее, как ребенка, и она до старости ласкалась ко мне, в тайге под кедром или в шалаше всегда ложилась под моими ногами. На охоте или в далеком пути никогда от меня далеко не убегала, то и дело время от времени высматривая меня. Даже в такой таежной глуши, где, возможно, не ступала нога человека десятки лет, я верил ей, как себе. Мой верный друг на северных и восточных хребтах своим приятным лаем загонял на деревья не только соболей местного кряжа, но и знаменитых баргузинских, черных, как угли на моих кострищах. И как я могу бросить, оставив подо льдом, хоть мертвого, но дорогого мне друга, шепнув только: «Оршээ хайыракан! Тот мир пусть будет твоим новым пристанищем!» — только из-за того, что он постарел, а мое тело просит тепла у железной печурки в юрте и глотка горячего чая? Нет, если есть у человека хоть капелька совести, то и у его верной собаки должна быть честь. И в знак признания любви к моему верному другу я должен найти ее мертвое тело и предать земле, захоронив, раз земля мерзлая, хоть под бурелом, хоть под курумник. И только тогда я смогу смело взглянуть в лица друзей-охотников, в лица своих детей.
Я съел полбелки, прожаренной на углях, оставил грудную часть и головку. Моя Линда всегда лакомилась этой частью прожаренной или вареной тушки. Возможно, я оставлю часть беличьего мяса рядом с ее телом. В этот сезон мы сняли более четырехсот шкур с таких туш. Перед моими глазами эти красивые, шустрые зверьки, да более десяти соболей ожили и строем исчезли в наших переметных сумах, сшитых из коровьих шкур, и в моих ушах четко слышались строки нашего чалбарыга — охотничьего стиха благословения добычи: «Родимая моя сторона, богатый мой Танды, таежный край! Тропы твои, как жилы, вершины твои, как седла, моя священная земля, оршээ! Дай нам соболя чернее ночи, лисицы краснее зарева, того, у кого рога — корневище, того, у кого шкура — загляденье. Не прячь их под ветвями, не скрывай их под корнями. Радуй нас добычей, смеши нас у костра, богатый наш Танды, оршээ!» Да, услышал наш чалбарыг Хозяин тайги, и потому мы всю добычу, по обычаю, разделили поровну — мало ли ты убил белок или ни одного соболька не мог достать, не имело это значения.
Свет костра освещал вокруг мерзлую речную гальку, и мне показалось, будто из темноты вынырнула, виляя хвостом, моя Линда. Я стал зевать и, подбросив сучьев в костер, попытался прикорнуть, подставив спину теплу, как старые охотники. Уголком глаз посмотрел на Плеяду — была еще глубокая ночь. Перед глазами возникала одна и та же картина: примерзшая ко льду моя Линда с красной беззубой пастью. На хребте завыли волки. Возможно, в другой раз я бы забеспокоился, но сейчас мне до них дела нет — моя собака ведь в воде! Не мог понять: то ли сплю, то ли дремлю у костра.
Открыл отяжелевшие веки — Плеяда висит низко, уже на западе, над другими зубчатыми горами, костер, как глубокий старец, еле подавал признаки жизни, за рекой можно было четко различить стройные ели. Подтянулся несколько раз, чтобы размять затекшие мышцы, и пошел по берегу искать замерзшее тело своего друга.
Очень внимательно наблюдаю каждую излучину, проруби, валежины в реке, скопление коряг — ничего не нахожу…
И когда я вышел к вчерашнему броду, белый свет стал для меня не мил: неужто собака моя подо льдом? Внезапно одна мысль осенила меня: она ведь была умницей! Возможно, она еще ночью убежала по тому берегу вслед за моими спутниками на лошадях. И в подтверждение моих мыслей я увидел на следах копыт, напротив моего костра, небольшие собачьи следы. От радости меня разбирал смех, что было мочи я кричал:
— Моя Линда жива! Моя Линда жива! Э-хэ-эй!..
Эхо от моих слов, ударяясь друг о друга и нагромождаясь, удалялось куда-то в ущелье…